МУРАСАКИ-СИКИБУ

ДНЕВНИК

I. 19-й день 7-й луны 5-го года Канко [1008 г.]

Дыхание осени все ближе, и не высказать словом красоту дворца Цутимикадо. Крона каждого дерева у озера и малая травинка у ручья разнятся цветом под закатным небом, и голоса, безостановочно твердящие сутры, трогают сердце больше обычного. Веет прохладой, голоса перемешиваются с бесконечным журчанием ночь напролет.

Государыня прилегла — прислушивается к болтовне придворных дам; кажется, что-то гнетет ее, но она таит свои заботы. Не хочу лишний раз превозносить ее, но как все-таки она умеет утешить разочарованное сердце — так, что забываешь о несчастьях. Ах, если бы только я искала покровительства и службы у нее во времена более давние...

II. 20-й день 7-й луны

Ночь на исходе, луна окутана облаками, тени деревьев черны, но уже слышны голоса: “Пора закрыть ставни!”, “Но служанки еще не пришли!”, “Эй, кто-нибудь, закройте ставни!” И тут раздается звон колокола — настает время заутрени. В череде монахов каждый старается переусердствовать другого; голоса резки и прекрасны, слышимы далеко и близко.

Настоятель храма Каннонъин возглавляет шествие из двадцати монахов, направляющихся с молитвой из восточного крыла. Они бормочут заклинания; гулкую поступь на мосту не спутаешь ни с чем. Я настолько увлечена, что мне ясно видится, как настоятели храмов Хоссёдзи и Дзёдодзи — оба в парадных одеждах — расходятся через изящные китайские мостики в свои скрытые листвой деревьев покои, что находятся возле конюшни и библиотеки. Вижу и как монах Сайги [983—1047] преклонил колени перед статуей будды Дайитоку.

Слуги уже здесь. Наступает утро.

III. Утро того же дня

Выглядываю из комнаты и в конце коридора вижу сад: туман еще не рассеялся и на листьях лежит утренняя роса, но Митинага уже на ногах и велит слугам

[109] очистить ручей от сора. Сломив цветок патринии из густых зарослей к югу от моста, он просовывает его мне в окно поверх занавески.

— А где же стихи? — спрашивает он.

Он — прекрасен, а я чувствую себя так неловко — лицо мое заспанно. Пользуясь просьбой, скрываюсь в глубине комнаты — ведь тушечница моя там.

И вот —

Увидела цветок патринии,

И знаю я теперь:

Роса способна

Обижать 1.

— О, как быстро! — говорит Митинага с улыбкой и просит тушечницу.

Прозрачная роса

Не может обижать.

Патриния себя окрашивает

Лишь цветом,

Которым пожелает.

IV. Вечер того же дня

Тихим вечером, когда я беседовала с госпожой Сайсё 2, старший сын Митинага — Ёримити [992—1074] —приподнял край бамбуковой шторы и сел на пороге. Выглядит он намного старше своих лет, и жесты его благородны. “Так трудно иметь дело с женщинами”, — заводит он задушевный разговор о любви, и тогда понимаешь, как несправедливы те, кто называет его ребенком, а уж как он красив — краснеешь от смущения. Разговор еще не окончен, но он внезапно уходит, промолвив только: “В полях цветов патринии с избытком” 3, заставляя вспомнить о герое повести, которым так восхищаются.

Как все-таки странно, что такие мелочи вдруг приходят на память, а то, что волновало когда-то, с годами забывается.

V. Последняя декада 7-й луны

В тот день, когда управитель земли Харима устроил пир — в наказание за проигрыш в го 4,—я отлучилась домой. Позднее мне показывали столик, изготовленный по этому случаю. Он был замечательно красив — ножки в виде цветов, на столешнице изображены берег и море, на котором начертано:

Камушек, найденный

На берегу Сирара,

Что в земле Ки, —

Вырастет он

До великой скалы.

И веера у женщин в тот день тоже были очень красивы.

VI. После 20-го дня 8-й луны

После того как миновал 20-й день 8-й луны, во дворец стали собираться и высшие придворные, и люди рангом пониже — все те, чье присутствие почиталось необходимым. Ночами они располагались на мосту или же на веранде в восточном крыле, беспорядочно музицируя до рассвета. Молодые придворные, не слишком искусные в игре на кото 5 и флейте, соревновались в умении возглашать сутры или же распевали новые песенки, что вполне соответствовало обстоятельствам.

Те из дам, кто покинул службу у государыни еще несколько лет назад ради того, чтобы жить дома, жалели о том и прибывали во дворец. В этой суете мы совсем лишились покоя.

VII. 26-го дня 8-й луны

26-го дня приготовление благовоний было закончено и государыня стала раздавать их придворным дамам. Собрались все те, кто участвовал в подготовке, а их оказалось немало.

[110]

Возвращаясь от государыни, я заглянула к госпоже Сайсё 6 и обнаружила что она заснула. Голова ее покоилась на ящике с письменными принадлежностями а лицом она уткнулась в многослойные одежды цвета “хаги” 7 и “лиловый сад” 8. А поверх всего — малиновая накидка из необычайно гладкого шелка. Словом, она была прекрасна.

Мне подумалось, что Сайсё похожа на запечатленную картиной принцессу и я потянула за рукав, закрывавший ее лицо.

— Вы как будто пришли из сказки! — сказала я.

Она открыла глаза.

— Что с вами? Нельзя же будить так безжалостно! — отвечала она, слегка приподнявшись.

Румянец, заливший ее щеки, был восхитителен. Случается ведь и так — человек красивый покажется порой еще прекраснее.

VIII. 9-й день 9-й луны

В этот день Хёбу 9 принесла мне ткань, пахнущую цветами хризантемы. “Ее превосходительство супруга Митинага послала ее вам — отпугнуть старость, чтобы она никогда не настигла вас!” 10

Я совсем уже собиралась отослать подарок обратно и даже сочинила стихотворение:

Чтобы вернуть

Младые годы, коснулась

Рукавом цветов в росе.

Но уступаю вечность

Владычице цветов.

Тут мне, однако, сказали, что ее превосходительство уже вернулась к себе, и я оставила подарок у себя.

IX. Вечер того же дня

В этот вечер я прислуживала государыне. Лунная ночь была прекрасна. Косёсё 9 и Дайнагон 9 сидели на веранде, и подолы их нарядов высовывались из-под
бамбуковой шторы. Вынесли курильню, чтобы государыня могла опробовать
благовония, приготовленные накануне.

Мы говорили о том, как красив сад, как долго не трогает багрянцем листья дикого винограда, но государыня казалась еще более печальной. Настало время вечерней службы. Государыня никак не могла успокоиться, и мы переместились к монахам.

Кто-то позвал меня, я вернулась к себе. Хотела только прилечь ненадолго, но тут меня сморило. Пробудилась же среди ночи от шума и криков.

X. 10-й день 9-й луны

Еще не наступил рассвет 10-го дня, как покои государыни уже преобразились, а сама она перебралась на помост, закрытый белыми занавесками. Сам Митинага, его сыновья, придворные четвертого и пятого рангов громко переговаривались, развешивая их, внося матрасы и подушки. Было очень шумно.

Весь день государыня не могла найти себе места — то вставала, то снова ложилась. Громко читались бесконечные заклинания, призванные оборонить от злых духов. Вдобавок к монахам, что находились при государыне последние месяцы, во дворец призвали всех отшельников из окрестных горных храмов, и я представляла себе, как Будды всех трех миров слетаются на их зов. Пригласили и всех заклинателей, каких только можно было сыскать в этом мире, и, наверное, ни один из сонма богов не остался глух к их молитвам. Всю ночь шумели гонцы, отправлявшиеся с приношениями в храмы, где читались сутры.

С восточной стороны помоста собрались местные придворные дамы. С западной же находились заклинательницы, каждая из которых была отгорожена ширмой и занавеской при входе. Подле каждой из них сидел отшельник, возносивший

[111] молитву. К югу расположились рядком главные настоятели и настоятели храмов.

Они призывали Фудо-мёо 11. Их охрипшие от молитвы голоса сливались в торжественный гул. В узком пространстве к северу, отсеченном от помоста раздвижной перегородкой, сгрудились люди, коих я потом насчитала более сорока. От тесноты они не могли шелохнуться и не помнили себя от возбуждения. Для тех же, кто прибыл из дому позже, места и вовсе не нашлось. Не разобрать было, где чей подол или рукав. Дамы пожилые между делом всхлипывали украдкой.

XI. 11-й день 9-й луны

Вечером 11-го дня две раздвижные перегородки к северу от помоста убрали и государыня переместилась во внутреннюю галерею. Поскольку бамбуковые шторы повесить было нельзя, пришлось отгораживаться многочисленными занавесками. Архиепископ Сёсан, епископы Дзёдзё и Сайсин возносили молитвы. Епископ Ингэн, добавив необходимые благопожелания к молитве, составленной накануне Митинага, торжественно возглашал ее — так, что слова западали в душу, проникали в сердце. А когда сам Митинага присоединился к нему, то голоса зазвучали так мощно, что все уверовали: роды окончатся благополучно. Тем не менее все были взволнованы, и никто не мог унять слез. И хоть говорили друг другу, что слезы — предзнаменование дурное, сдержаться не было сил.

Беспокоясь о том, что такое скопление людей может принести государыне только вред, Митинага распорядился, чтобы придворные дамы находились к югу и востоку, и только тем, кто был действительно необходим, разрешил остаться подле государыни.

Итак, во внутренней галерее находились: государыня, госпожа Сайсё и Кура-но Мёбу 12. За занавески пригласили также настоятеля храма Ниннадзи и посланника государя в храме Миидэра. Митинага отдавал повеления так громко, что голосов священников почти не было слышно. Перед входом к государыне ожидали: госпожа Дайнагон, госпожа Косёсё, Мия-но Найси 13, Бэн-но Найси 14, госпожа Накацукаса, Таю-но Мёбу 15 и Осикибу, приближенная Митинага. Все они прослужили уже много лет, и потому легко понять их смятение — ведь даже я, человек новый, чувствовала глубочайшее волнение.

Накацукаса, Сёнагон и Косикибу — кормилицы второй, третьей и младшей дочерей Митинага — протиснулись поближе к входу позади нас. Набилось столько людей, что стало невозможно пройти по узкому проходу за двумя помостами. Сидели так плотно, что лицо соседа разглядеть уже было нельзя.

Мы потеряли всякое достоинство, позволив наблюдать наши заплаканные лица поверх занавесок не только сыновьям Митинага, советнику Канэтака 16 в чине тюдзё и носившему четвертый ранг Масамити 17 в чине сёсё, но и людям не столь близким — левому советнику Цунэфуса 18 в чине тюдзё и управляющему делами дворца Таданобу 19.

Зерна риса летели на наши головы 20 словно хлопья снега, на измятую одежду было страшно смотреть. По прошествии времени, однако, это кажется забавным.

XII. В тот же день

Когда государыне остригли волосы и она приняла монашеское посвящение, всех охватило страшное беспокойство и отчаяние, но роды завершились благополучно. Еще не отошел послед, а монахи и миряне, сгрудившиеся в обширном пространстве от залы до южной галереи с балюстрадой, пали ниц и еще раз объединили голоса в молитве.

Женщины в восточной галерее смешались с высшими придворными; госпожа Котюдзё 21 оказалась лицом к лицу с главным левым делопроизводителем Ерисада 22, и их взаимное недоумение стало потом предметом насмешек.

Котюдзё выглядит всегда так свежо. Вот и сегодняшним утром она с тщанием привела лицо в порядок, но сейчас оно опухло от плача, там и сям слезы

[112] оставили следы на слое пудры, и она совсем перестала быть похожей сама на себя. Лицо госпожи Сайсё тоже преобразилось неподобающим образом. Да и я была, видно, не лучше. Как хорошо, что в таких случаях никто никого как следует запомнить не может.

Какие истошные вопли издавали духи, когда отходил послед! К прорицательнице Гэн-но Куродо был приставлен учитель Закона Будды Синъё, к Хёэ-но Куродо — некто по имени Мёсо, к Укон-но Куродо — учитель винаи из храма Ходзёдзи, а возле Мия-но Найси священнодействовал учитель Тисан. Дух бросив его на пол, и Тисан находился в таком ужасном состоянии, что для чтения молитв ему в помощь призвали учителя Нэнгаку. И не то чтобы Тисан был слаб, но уж очень силен был дух. К госпоже Сайсё пригласили Эйко, и от чтения молитв всю ночь напролет он осип. Но никто не мог помочь ей отогнать духов, и голоса не стихали.

XIII. 12-й день 9-й луны

К полудню небо прояснилось, и настроение стало утреннее, солнечное. Роды закончились благополучно, и радости не было предела, а уж когда узнали, что родился мальчик, мы пришли в неописуемый восторг. Дамы лили слезы весь вчерашний день, проплакали они и сегодняшнее туманное утро. Теперь же они разбрелись отдыхать по своим покоям. Остались женщины постарше, более способные прислуживать государыне.

Митинага с супругой отправились в другую часть дворца, раздавая подарки и тем монахам, которые молились и читали сутры последние месяцы, и тем, кого пригласили только вчера и сегодня. Одаривали также лекарей и гадателей, искусных в своем деле.

Во дворце начинались приготовления к обряду первого купания.

В женские покои вносились огромные мешки и свертки с одеяниями. Накидки были расшиты чересчур ярко, подолы — отделаны перламутром чрезмерно. Одеяния складывались в укромном месте. Дамы красились, слышались голоса: “А веер-то еще не принесли!”

Привычно выглянув из комнаты, я увидела в конце коридора нескольких придворных. В их числе — управляющего делами дворца государыни Таданобу и Ясухира 23 — управляющего делами дворца наследного принца. К ним подошел Митинага и велел очистить ручей от листьев, нападавших в последние дни. Смотреть на них было так умилительно. Даже те, в чьем сердце затаилась печаль, теперь позабыли, казалось, о своих горестях. Но и сейчас Таданобу старался не выказать радости, хотя по его лицу можно было догадаться, что он-то как раз доволен более остальных.

Главный делопроизводитель Ёрисада, носивший чин тюдзё, доставил из государева дворца меч. Митинага повелел ему на обратном пути доложить государю о том, что все находятся в добром здравии. Поскольку в этот день отправлялись приношения в храм родных богов Исэ, то Ёрисада не мог задерживаться во дворце государыни, и Митинага разговаривал с ним стоя 24. Видимо, он одарил Ёрисада, но я того сама не видела.

Пуповину завязывала супруга Митинага. Первое кормление доверили Татибана-но Самми 25, а постоянной кормилицей была назначена Осаэмон 26, поскольку служила она давно и славилась добрым нравом.

XIV. Вечер того же дня

Первое купание состоялось около шести часов пополудни. Зажгли светильники, и слуги ее величества в белых накидках поверх коротких зеленых одежд внесли горячую воду. Тазы и подставки для них также были покрыты белым. Управитель земли Овари — Тикамицу и Наканобу, старший над дворцовыми слугами, донесли тазы до бамбуковой шторы. Там их приняли две служанки — Киёсико-но Мёбу и Харима. Они разбавили кипяток холодной водой и передали тазы двум другим [113] служанкам — Омоцу и Мума. Те же разлили воду в шестнадцать кувшинов, а остаток выплеснули в корыто. Они были одеты в тонкие накидки со шлейфами, поверх них — короткие накидки из тафты. Волосы были заколоты назад и схвачены белой лентой. Так что прически смотрелись замечательно. Отвечала за купание госпожа Сайсё, помогала ей госпожа Дайнагон. Их фигуры в белых передниках выглядели так необычно и привлекательно.

Митинага держал принца на руках. Впереди них шествовала госпожа Косёсё — с мечом и Мия-но Найси 27 — с головой тигра. Ее короткая накидка была украшена узором из сосновых шишек, а на белом шлейфе бледно-голубыми нитками вышит берег моря. Пояс — из тонкой ткани с узором из китайских трав. На шлейфе Косёсё блестящей серебряной нитью были вышиты осенние травы, бабочки, птицы. В цветах одежд соблюдались запреты. Никому не дозволили нарядиться так, как он того пожелает, и лишь в узоре пояса допускалась вольность.

Двое сыновей Митинага, а также Минамото-но Масамити в чине сёдзё с шумом разбрасывали рис, стараясь перекричать друг друга. Настоятель храма Дзёдодзи, возглашавший оберегающие молитвы, был вынужден прикрыть веером голову и глаза от зерен. Дамы помоложе смеялись над ним.

Читать произведения китайских мыслителей надлежало доктору словесности делопроизводителю Хиронари. Он стоял возле балюстрады и возглашал первый свиток “Исторических записок”. За ним в два ряда стояли двадцать лучников: десять — пятого ранга, и десять — шестого.

XV. 12-й день 9-й луны

Я окинула взглядом придворных дам в белоснежных одеждах, сгрудившихся перед государыней, и отчетливое сочетание черного с белым напомнило мне превосходный рисунок тушью — темные волосы на белых одеждах.

В тот день мне было как-то не по себе, я чувствовала себя стесненной и почти все время оставалась у себя, наблюдая со стороны, как придворные дамы из восточного крыла спешили в покои государыни. Кому разрешались запретные цвета — были в коротких накидках из такого же шелка, что и нижние одеяния, и потому, несмотря на великолепие одежд, сердце каждого не было явлено. Те же, кому запретные цвета не разрешались, а также дамы постарше позаботились о том, чтобы выглядеть скромно, и надели восхитительные трех- или же пятислойные нижние одеяния, поверх них — шелковые накидки и простые накидки без узора. Некоторые же разрядились в узорчатые ткани и тонкий шелк.

Веера поначалу не слишком бросались в глаза, но изысканность ощущалась в них. На веерах были начертаны приличествующие случаю изречения и стихи. Забавно, что каждый хотел подобрать что-то свое, но только надписи эти оказались при сравнении столь схожи, будто о том сговорились заранее. А желание выглядеть не хуже других чувствовалось столь явно. Шлейфы и накидки — вышиты, обшлага рукавов — в серебре, швы на подолах заделаны серебряной нитью, сплетенной шнуром, веера украшены серебряными накладками. Казалось, что видишь перед собой глубокий снег в горах, освещаемый ярким лунным светом. Слепило глаза, как если бы стены были увешаны зеркалами.

XVI. 13-й день 9-й луны

На третий день Таданобу и другие служители дворца устраивали пир в честь новорожденного. Начальник правой стражи преподнес государыне праздничную еду, столик из благовонной древесины аквилярии и серебряные миски. Но я их не успела рассмотреть. Тюнагон Минамото-но Тосиката [960—1027] и советник Фудзивара-но Санэнари [975—1044] преподнесли одежду и постельное белье для новорожденного. И обивка ларца для одежды, и полотно, которым он был покрыт, и ткань, в которую были завернуты сами одежды, и покрывало для столика с подарками были обычного для таких случаев белого цвета, но тем не менее во всем ощущался и собственный вкус. [114]

XVII. 15-й день 9-й луны

Ночные празднования на пятый день после рождения принца устраивал Митинага. Ночь выдалась безоблачной, ярко светила луна. Слуги разводили огонь у кромки берега озера, расставляли подносы с лепешками из риса и красной фасоли. Их болтовня и суета придавали празднику оживленность. Другие же слуги стояли со светильниками так часто, что было светло, как днем. Там и сям, в тени скалы или же под деревом, располагались люди из свит сановников, источавшие улыбки и довольство, сообщавшие друг другу, как они тайно молились о благополучном рождении принца — сиянии, явленном миру. Да и люди Митинага, даже те из них, кто достиг лишь пятого ранга, сновали повсюду, раздавая поклоны, будучи уверены, что удача не обошла их.

Как только отдали команду поднести угощения для государыни, появились восемь одинаково одетых в белое придворных дам с белыми подносами. Их волосы, зачесанные назад, были перехвачены белыми лентами. Государыне прислуживала Мия-но Найси. И всегда-то она выделялась удивительной привлекательностью, но сегодня, когда ее перевязанные белой лентой волосы ниспадали на плечи, она была особенно хороша. Я видела ее лицо вполоборота. Скрытое отчасти веером, оно выглядело удивительно красивым.

Восемь придворных дам с зачесанными назад волосами — Гэн-сикибу, Кодзаэмон, Кохёэ, Таю, Омума, Комума, Кохёбу и Комоку — были молоды и хороши собой. Они расположились в два ряда — друг против друга — и являли собой достойное зрелище. Их прически были обычны для тех, кто прислуживал государыне. Ввиду особой важности случая выбор пал на самых красивых, и те, кого обошли стороной, пребывали в отвратительном расположении, духа, жаловались, плакали от досады — выглядели, словом, смешно.

Теперь, когда столы уже были накрыты, придворные дамы уселись возле бамбуковых занавесок. Пламя светильников ярко освещало всех, но наряд госпожи Осикибу особенно бросался в глаза — ее шлейф и короткая накидка были украшены вышивкой с видом местечка Камацубара, что на горе Осио. Таю-но Мёбу пальцем не пошевелила, чтобы украсить свою накидку, но на ее шлейфе красиво серебрилась волна. Не что-нибудь из ряда вон выходящее, но — красиво. Рисунок на шлейфе Бэн-но Найси был отмечен поистине редкостным вкусом: журавль на серебряном берегу моря. Мысль о том, чтобы поместить вместе журавля и ветвь сосны, соперничающих друг с другом в долголетии, показалась мне очень удачной. Украшенный серебряными накладками шлейф госпожи Сесё выглядел не столь впечатляюще, и люди втихомолку судачили об этом.

В эту ночь государыня выглядела столь привлекательно, и мне хотелось, чтобы ее обязательно увидели другие. “Этот мир никогда не видел ничего подобного”, — сказала я, сдвинув ширму, за которой сидел монах, находившийся на ночном дежурстве. “Замечательно, просто замечательно”, — откликнулся он, оставив молитвы и довольно потирая руки.

Сановники покинули свои места и собрались на мосту. Вместе с Митинага они играли в кости. Было неприятно смотреть, как каждый стремился заполучить писчую бумагу, предназначавшуюся победителю.

Подошло время и для песен. Песню нужно было возгласить, когда тебе подносят чарку с сакэ, и мы шевелили губами, думая, как бы сказать поудачнее. Я сложила так:

Пусть эта чарка,

Что передаем друг другу

Под полною луной,

Искрится дивным светом

И счастье принесет навек. [115]

“Когда дайнагон Кинто 28 здесь, надо думать не только о словах, но и о том, чтобы голос звучал красиво”, — шептались мы между собой. Но то ли оттого, что было много других дел, или же оттого, что становилось поздно, но только все разошлись, и песню никому огласить не довелось.

Потом стали раздавать подарки. Высшие сановники получили одежды для жен, а также одежду и одеяла из числа подношений новорожденному. Придворным четвертого ранга полагалось по набору одежд на подкладке и хакама 29. Придворные пятого ранга получили по набору одежд, шестого — по паре хакама.

XVIII. 16-й день 9-й луны

На следующий вечер луна была очень красива, погода — восхитительна, и дамы помоложе решили развлечься катанием на лодке. Белые одежды оттеняли черноту волос еще более, чем в дни, когда носят обычные цвета. Багор взял в свои руки правый советник Канэтака в чине тюдзё. Некоторые женщины остались на берегу, но они, должно быть, завидовали — наблюдали за лодкой. Очертания их белых одежд вместе с белейшим песком сада выглядели очень красиво под лунным светом.

Объявили, что к северным воротам прибыло несколько экипажей. То были дамы из государева дворца. Дамы с лодки в возбуждении сошли на берег. Митинага также вышел к ним и как ни в чем не бывало обменивался любезностями. Подарки были розданы в соответствии с рангами.

XIX. 17-й день 9-й луны

Празднования на седьмой день после рождения принца проводились государевым двором. Митимаса 30, распорядитель в чине сёсё, от имени государя преподнес государыне ивовый ларец с вложенным в него списком даров. Просмотрев его, государыня передала список приближенным. Затем появились ученые из школы Кангакуин и преподнесли список присутствующих. Государыня передала его приближенным. Судя по всему, преподносились и ответные дары. Действо на сей раз было особенно пышным и на удивление шумным.

Когда я заглянула за занавеску, за которой пребывала государыня, она вовсе не имела того величественного вида, который подобает “матери страны”. Она почивала и выглядела несколько измученной, черты лица заострились, молодость и хрупкая красота были явлены более обычного. В помещении, образованном занавесками, небольшой светильник ярко освещал ее как бы прозрачную кожу, и я подумала, что, когда густые волосы государыни завязаны на затылке, это делает ее еще привлекательнее. Впрочем, я говорю о вещах и так известных и потому писать о том больше не буду.

На восьмой день придворные дамы переоделись в платье обычных цветов.

XX. 19-й день 9-й луны

Празднества девятого дня были устроены Ёримити, временным управляющим делами дворца престолонаследника. Дары подавались на двух белых столиках. Само же действо проводилось на непривычный, современный лад. Я обратила внимание на серебряный ларец для одежд, украшенный изображением морских волн и горы Хорай 31. И вроде бы всем он был обычен, но в отделке ощущалась особенная искусность и свежесть. Но боюсь говорить обо всем, что заслуживает внимания, — это невозможно.

В этот вечер занавески помоста были расписаны на обычный лад — узором древесины, тронутой гниением. Женщины же переоделись в пурпур. После белых одежд последних дней это бросалось в глаза своей необычностью. Сквозь тонкие короткие накидки просвечивали сочные цвета нижних одежд, и обличье каждого было явлено.

XXI. После 10-го дня 10-й луны

Государыня никуда не выходила до десятых чисел 10-й луны. День и ночь мы находились у ее постели, перенесенной в западную часть дворца. Митинага

[116] навещал ее и ночью, и на рассвете. Случалось, что к этому часу кормилица забывалась сном, и тогда Митинага начинал шарить возле нее, чтобы взглянуть на младенца. Кормилица вздрагивала и просыпалась. Я очень ее жалела. Ребенок еще ничего не понимал, но Митинага это не смущало, он поднимал его на вытянутых руках и забавлялся с ним, услаждая свое сердце.

А однажды мальчик вконец забылся, и Митинага пришлось распустить пояс, чтобы высушить одежду на огне за помостом. “Глядите! — радостно воскликнул он. — Мальчишка меня обрызгал. Один брызгает, другой сушится — все идет как надо!”

XXIII. 13-й день 10-й луны

Приближался день приезда государя. Дворец подновляли, приводили в порядок. Отовсюду доставляли необычные хризантемы и сажали в саду. Здесь были и цветы с лепестками различных оттенков, и желтые — в полном цвету, и другие — самые разные. Я могла наблюдать их сквозь разрывы в пелене утреннего тумана, и мне казалось, что старость, как считали в давние времена, можно заставить отступить. Если бы только мои помыслы были такими же, как у других... Я могла бы находить больше радостей, чувствовала бы себя не такой старой и наблюдала бы эту преходящую жизнь со спокойствием. Как бы не так — видя красоту и слыша приятное, я лишь укрепляла мои земные привязанности. Больно было сознавать горечь и жестокость этого мира. “Не стану больше мучить себя, — думала я. — Пора забыть о печалях — нет в них смысла, а грех — большой”. Когда рассвело, я выглянула наружу и увидела уток, безмятежно плавающих в озере.

Утки в озере —

Могу ли смотреть на них

Безучастно?

Пересекаю бурлящие воды

Печального мира и я.

Птицы выглядели столь безмятежно, но и они тоже, должно быть, нередко страдают, подумала я.

XXIV.

В то время как я сочиняла ответное письмо госпоже Косёсё, небо вдруг потемнело, заморосило, и посыльный заторопился домой. Мне пришлось оборвать письмо так: “Да и небо что-то нахмурилось”. И песня тоже вышла не слишком удачной. Посыльный прибыл ко мне с ответом, когда уже стемнело. Стихотворение Косёсё было написано на бумаге с изображением свинцовых туч:

Гляжу и плачу —

Небо покрыли тучи.

Слезы любви

Вот-вот

Прольются дождем.

Я не могла вспомнить, о чем я писала в прошлой песне, и сложила так:

Пришла пора дождей,

И небо покрыли тучи.

Все думы — о тебе,

И рукава не сохнут

Из-за слез.

XXV. 16-й день 10-й луны

В этот день Митинага распорядился подогнать две новые лодки к берегу, чтобы он мог осмотреть их. На носу лодок красовались дракон и цапля — словно живые. Государь должен был прибыть к восьми утра, и потому дамы стали приводить себя в порядок еще до наступления рассвета. Поскольку предполагалось, что высшие придворные разместятся в западном крыле дворца, то у нас было [117]

непривычно тихо. Но я слышала, как женщинам, которые прислуживали второй дочери Митинага, говорилось, чтобы они были особенно тщательны в нарядах.

Госпожа Косёсё вернулась во дворец на рассвете, так что мы причесывались вместе. Полагая, что государь наверняка опоздает, мы не слишком торопились, ожидая, когда принесут новые веера взамен прежних, ничем не замечательных. Но тут вдруг послышался бой барабанов, и нам пришлось заспешить к месту встречи, что выглядело не слишком достойно.

Доносившаяся с лодок музыка в честь прибытия государя, сидевшего в паланкине, была превосходна. Шествие приблизилось. Конечно, паланкин несли люди простые, но все-таки было больно видеть, как тяжело им было карабкаться вверх по ступеням, сгибаясь под тяжестью. И я подумала, что эти люди, находящиеся сейчас среди высшего света, обречены на мучительную жизнь.

Саэмон-но Найси несла меч. Ее лицо, полускрытое веером, весь ее облик говорили о красоте и свежести.

Бэн-но Найси несла ларец с государевой печатью. Было больно смотреть на эту хрупкую привлекательную женщину — она выглядела столь стесненной и скованной. В сущности, по сравнению с Саэмон-но Найси она смотрелась безукоризненно — включая веер. Ее шарф был соткан из зеленых и лиловых нитей.

Одежды развевались — женщины словно летели над землей, будто во сне. Можно было подумать, что это — небесные девы из стародавней истории. Телохранители государя, безупречно одетые, находились при паланкине. Они выглядели очень внушительно. Фудзивара-но Канэтака в чине то-но тюдзё передал меч и печать слугам. Я заглянула за бамбуковую штору и увидела там дам, которым позволялись запретные цвета. Видела там и тех, кому запретные цвета носить не разрешалось. Цвета были подобраны со знанием и вкусом. Заметила я и какие-то необыкновенные веера, вызывающие чувство удивления.

Обычно всегда можно заметить кого-то, кто одет не слишком тщательно, но на сей раз все постарались одинаково — и в одежде и в гриме, — чтобы не выглядеть хуже других, и зрелище представляло собой картину, сошедшую со страниц превосходной книги. Разница ощущалась лишь в возрасте — у одних волосы не столь густы, а другие, помоложе, обладали пышными прическами. Удивительно, что достаточно было взглянуть на верхнюю часть лица, видимую из-за веера, чтобы сказать, действительно ли изящна та или иная дама: кто был хорош при этом взгляде, и вправду обладал несравненной красотой.

Когда подали знак начать трапезу, Тикудзэн и Сакё 32 вышли из-за угловой подпоры, где обычно располагались горничные. Выглядели они, как настоящие небесные девы. Появился Митинага с принцем на руках и передал его государю. Когда он поднял младенца, тот умилительно захныкал. Бэн-но Сайсё внесла меч-оберег. Затем младенца через главную залу отправили в покои супруги Митинага, в западную часть дворца. Когда государь покинул залу, госпожа Сайсё вернулась обратно. “Все на меня смотрели, мне не по себе стало”,— сказала она и залилась густым румянцем. Лицо ее было очень красиво, а цвета одежд выделялись изяществом.

XXVI. Вечер того же дня

Сгущались сумерки, слышалась прекрасная музыка. Сановники окружали государя. Исполнялись танцы — “Десять тысяч лет”, “Великий мир” и “Дворец поздравлений”. В самом конце последовал танец “Великая радость”. Когда лодки с музыкантами скрылись за островом и исчезли вдали, звуки флейты и барабана, доносившиеся из-за деревьев, смешались с шумом ветра в ветвях сосен и слились в музыку удивительной красоты. Ручей, в котором расчистили русло, приятно журчал, стремя поток в озеро, где ветер с шумом гнал волны. [118]

Становилось прохладно, а государь был одет слишком легко. Сакё-но Мёбу замерзла сама, и потому, когда она осведомилась о самочувствии государя, дамы едва удержались от смеха.

“Когда вдовствующая государыня была еще жива, она частенько наведывалась сюда. Вот было времечко!” — молвила Тикудзэн-но Мёбу и стала рассказывать о днях прошлых. Но это было явно не ко времени и не к месту, и потому люди стали молча перемещаться на другую сторону помоста, поскольку, если бы кто-то только сказал: “Какие прекрасные то были времена!” — Тикудзэн разразилась бы слезами.

Представление в честь государя было в самом разгаре, когда младенец разразился трогающим сердце плачем. Правый министр Акимицу [944—1021] воскликнул: “Послушайте! Он кричит в тон музыке „Десять тысяч лет"!” Начальник левой стражи Фудзивара-но Кинто и еще несколько человек громко стали читать “Десять тысяч лет, тысяча осеней”.

Митинага, выступавший сегодня в роли хозяина, молвил: “Отчего это думают, что выезды государя в прежние времена превзойти уже нельзя? Чем сегодня хуже?” Тут он заплакал пьяными слезами. Конечно, говорить о том нужды не было, но то, что сам Митинага сказал так, было особенно чувствительно.

Митинага покинул помещение. Государь же скрылся за бамбуковой шторой и призвал Акимицу составить указ о пожаловании рангов. Повышение было даровано всем заслуживающим того — служившим во дворце государыни или же состоявшим в родстве с домом Митинага.

Чтобы выразить свою радость по поводу рождения принца, собрались сановники из рода Фудзивара. Но не все стали в ряд, а лишь те, кто принадлежал к северному дому 33. Исполнялся благодарственный танец.

Не успел государь отправиться в покои государыни, как раздались крики: “Темнеет! Паланкин готов!” — и государь покинул дворец.

XXVII. 17-й день 10-й луны

На следующее утро, когда еще не рассеялся туман, прибыл государев гонец. Я же заспалась и не видела его. В тот день впервые новорожденному должны были постричь волосы. Действо отложили из-за приезда государя.

В тот же день распределялись должности по управлению делами наследника. Я весьма сожалела, что не знала о том заранее.

Последние дни убранство дворца выглядело крайне просто, но теперь все, вернулось к прежнему порядку. Супруга Митинага, которая с волнением ожидала рождения ребенка последние годы, после успешных родов успокоилась. Она приходила к мальчику вместе с супругом на рассвете, чтобы поухаживать за ним. Ее движения были исполнены достоинства и очарования.

XXVIII. Ночь того же дня

Наступила ночь. Луна была прекрасна. Помощник управляющего делами дворца Санэнари, желая, вероятно, через кого-либо из дам выразить благодарность государыне за повышение в ранге и обнаружив, что боковая дверь была после купания мокрой и никаких голосов не слышно, приблизился к комнате Мия-но Найси в восточном конце коридора. “Есть здесь кто-нибудь?” — спросил он. Затем Санэнари прошел дальше и приоткрыл верхнюю створку ставней, которую я оставила незапертой. “Есть кто?” — повторил он, но, когда ответа не последовало и управляющий делами дворца Таданобу, находившийся с ним, еще раз спросил: “Есть здесь кто-нибудь?” — я уже не могла притворяться, что не слышу, и откликнулась. Я не заметила в них никакого раздражения.

— Ты не слышишь меня, но замечаешь управителя. Это естественно, хотя все равно заслуживает осуждения, ибо здесь звания — не в счет, — сказал

[119] Сан-энари с упреком. Тут он приятным голосом затянул “Сегодня хороший день” 34.

Была глубокая ночь, и луна светила особенно ярко.

— Открой же нижний ставень, — настаивали они, но позволить высоким гостям вести себя столь неподобающим образом даже здесь, где их никто не видит, я сочла неприличным. Была бы я помоложе, мне бы многое простилось за неопытностью, но теперь я не могла быть столь безрассудна и ставень не отворила.

XXIX. 1-й день 11-й луны

1-го дня 11-й луны младенцу исполнилось пятьдесят дней. Как и положено в таких случаях, государыня сидела в окружении празднично одетых придворных дам, являя собой как бы картину, изображающую какое-то состязание 35. Государыня сидела к востоку от помоста, внутри пространства, отгороженного сплошным рядом занавесок, начинавшихся сзади помоста от раздвижных перегородок и доходивших до подпоры галереи. Приборы для государыни и принца стояли к югу, причем столик государыни был расположен западнее и был сделан, вероятно, из древесины аквилярии. Поднос тоже, наверное, был красив. Но точно не видела. Государыню обслуживала Сайсё. За наследником, место которого находилось к востоку, ухаживала госпожа Дайнагон. Его подносик, чашечка, подставка для палочек убранство столика выглядели, как кукольные игрушки. Бамбуковые шторы с восточной стороны были слегка приподняты, чтобы Бэн-но Найси, Накацукаса-но Мёбу и Котюдзё могли вносить очередную смену блюд. Однако я сидела сзади и многого не видела.

В этот вечер Сё — кормилице наследника — были разрешены запретные цвета. Она выглядела очень опрятно. Сё приблизилась к помосту с младенцем на руках. Супруга Митинага взяла его к себе и придвинулась поближе к светильникам. Под их пламенем она выглядела особенно привлекательно. Митинага потчевал младенца рисовыми лепешками-моти 36.

Как и заведено, места для высшей знати находились в западной галерее восточного крыла дворца. Помимо прочих, прибыли также и два министра. Затем придворные собрались на мосту, откуда стали доноситься привычные мне пьяные крики. Из покоев Митинага слуги принесли коробки и корзины с праздничными кушаньями и расставили их вдоль перил, но пламя светильников оказалось слишком слабым, так что Масамити в чине сёсё, носившего четвертый ранг, послали за факелами, чтобы можно было рассмотреть дары. Вообще-то их полагалось выставить в кладовке при государевой кухне, но, поскольку завтрашний день был объявлен для государя несчастливым, решили поторопиться.

Таданобу приблизился к государыне, скрытой бамбуковыми шторами. “Придворные готовы”, — объявил он. Услышав разрешение государыни, люди, ведомые Митинага, вошли в помещение. Они разместились в соответствии с рангами от восточной части главного входа и до боковой двери в восточном углу дворца. Придворные дамы уселись напротив них в два или три ряда, закатав бамбуковые шторы — каждая свою. Правый министр Акимицу приблизился к тому месту, где сидели дамы — Дайнагон, Сайсё, Косёсё, Мия-но Найси, — и раздвинул закрывавшие их занавески, чем весьма смутил их.

Меж собой мы шептались, что он слишком стар для таких проделок, но Акимицу, не обращая внимания на упреки, отобрал у дам веера и отпускал непристойные шутки. Таданобу принес чарки. Он превосходно спел “Гора Минояма”, хотя обстоятельства не требовали от него особого тщания.

А сидевший у соседней подпоры к востоку Санэсукэ 37, носивший чин удайсё, приблизился к дамам и стал весьма непристойно ощупывать рукава и подолы их одежд. Над ним потешались, полагая, что он совершенно пьян, а некоторые

[120] заводили с ним разговоры сомнительного свойства, считая, что он все равно не понимает, с кем имеет дело. Однако он заставил нас устыдиться, поскольку держался отнюдь не хуже других. И хотя Санэсукэ ожидал своей очереди с некоторым испугом, он как ни в чем не бывало поднял чарку и провозгласил обычную здравицу.

Тут начальник левой стражи Кинто осведомился: “Прошу прощения, здесь ли пребывает малютка Мурасаки?”

“Кажется, здесь нет никого, кто походил бы на Гэндзи. Так какой же смысл приходить ей сюда?” 38 — отвечала я.

— Третий ранг — Санэнари, взять чарку! — распорядился Митинага.

Санэнари встал с пола и из уважения к своему отцу, министру центра Кинсуэ 39, поднялся к Митинага по лестнице, ведущей из сада. Видя это, Кинсуэ залился пьяными слезами 40. Гонтюнагон Такаиэ 41 прислонившись к подпоре в углу, теребил одежды госпожи Хёбу, распевая при этом нечто невообразимое. Но Митинага не обращал на него внимания.

Убоявшись последствий этой пьяной ночи, мы вместе с госпожой Сайсё сочли за благо скрыться сразу же после окончания пира. Но тут сыновья Митинага, а также советник Канэтака в чине тюдзё подняли в восточной галерее ужасный шум. Мы спрятались за помостом, но Митинага отдернул занавески — мы оказались в ловушке. “Каждой — сложить по стихотворению. Сочините — тогда отпущу”, — закричал он.

Преодолевая отвращение и испуг, я повиновалась:

Пять десятков дней прошло.

И как могу я сосчитать

Бесчисленные годы,

Что предстоят

Наследнику на троне?

— Превосходно! — сказал Митинага и, дважды повторив слова, тут же сложил ответ.

Ах, если б я был журавлем

И тысячу лет

Мой длился век —

Тогда я смог бы сосчитать

Года на троне.

На меня произвело сильное впечатление, что даже выпитое не лишило его рассудка. Перед наследником действительно открывалось блестящее будущее, раз уж Митинага заботился о нем с такой трогательностью. И хотя я знала, что век мой короток, все же подумала: а ведь и тысяча лет — срок для наследника недолгий.

“Государыня, ты слышала стихотворение? Славно вышло, — сказал Митинага с гордостью. — Я не подвел свою дочь. Да и я ею — доволен. И мать твоя должна быть счастлива — вон, улыбается. Думает, наверное, — хороший ей муженек достался”.

Можно было подумать, что развязность Митинага объясняется излишком выпитого. Однако держался он вполне достойно, и, несмотря на производимый им шум, государыня внимала ему благосклонно. Супруга Митинага, однако, почувствовала себя, вероятно, утомленной от этих речей и решила уйти. “Мамочка меня не простит, если я ее не провожу”, — закричал Митинага, поспешая за ней сквозь занавески. Все засмеялись, когда он пробормотал: “Государыня, может, думает, что я всякий стыд потерял, но, не будь у нее таких родителей, ей бы не взлететь так высоко”.

(Окончание следует)

(пер. А. Н. Мещерякова)

Текст воспроизведен по изданию: Мурасаки-сикибу. Дневник // Восток, № 2. 1992

© текст - Мещеряков А. Н. 1992

© сетевая версия - Тhietmar. 200 5
© OCR - Михайлова Н. 2005
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Восток. 1992